От Ленина – к Маркузе и Антисионизму

В начале 1907 года Владимир Ленин опубликовал обвинения в том, что некоторые меньшевистские организации «продают места во Второй Думе кадетам» (конституционным демократам). Иными словами, он обвинил меньшевиков в сговоре с либеральной буржуазной партией вместо того, чтобы допустить к участию кандидатов от рабочих. Меньшевики подали официальную жалобу, что привело к тому, что Ленин предстал перед партийным судом (Контрольной комиссией) по обвинению в клевете. Суд состоялся непосредственно перед открытием Пятого (Лондонского) съезда российских коммунистов (Российской социал-демократической рабочей партии, РСДРП), где Ленин выступил с пространной устной защитой.

В своей защитной речи Ленин чётко очертил границы допустимого и недопустимого поведения в ходе политических дискуссий внутри коммунистического движения. Он утверждал, что полемика внутри партии должна оставаться в определённых рамках: личные оскорбления, «отравленные стрелы» и преувеличения нежелательны, поскольку они наносят ущерб партийному единству.

Однако в полемике против политического противника (или бывших членов партии, отколовшихся от неё) эти ограничения перестают действовать. Никаких формальных «партийных правил», сдерживающих коммунистов в таких дискуссиях, не существует. Ленин заявил: «Такая формулировка рассчитана не на то, чтобы убедить, а на то, чтобы разложить ряды противника, не на то, чтобы исправить ошибку противника, а на то, чтобы уничтожить его, стереть его организацию с лица земли».

Иными словами, вступая в полемику с политическим врагом коммунистов, а не с членом собственной партии, коммунисты не стремятся к установлению истины. Ленин предложил, чтобы коммунисты вели полемику, которая не рассчитана на воздействие или убеждение оппонентов. Это объясняется тем, что конечная судьба оппозиции совершенно безразлична коммунистам. Вместо этого коммунисты стремятся к уничтожению оппозиции.

По правде говоря, полемика коммунистов направлена не на самих оппонентов, а на более широкую аудиторию. Ленин отстаивает необходимость «уничтожения вражеской организации путём возбуждения в массах ненависти, отвращения и презрения к этой организации». Таким образом, от коммунистов ожидается провоцирование отвращения у аудитории по отношению к своим противникам — потенциально ещё до того, как публика полностью усвоит аргументы самих коммунистов.

Наконец, Ленин рассмотрел гипотетический случай отделения Бунда (еврейских несионистских социалистов Российской империи) от РСДРП. Он заявил: «Мог ли бы тогда кто-нибудь серьёзно поставить вопрос о недопустимости брошюр, рассчитанных на то, чтобы внушить бундовским рабочим массам ненависть, отвращение и презрение к их руководителям и изобразить этих руководителей в виде буржуа в маске, в виде людей, продавшихся еврейской буржуазии и пытающихся с её помощью провести своих людей в Думу и т. д.?» Вывод заключается в том, что евреи (или любая другая подгруппа партии) должны пользоваться самым глубоким уважением, но только пока они следуют партийной линии. Однако, как только они выходят из партии, все ставки снимаются.

Эта линия рассуждений представляет собой логическое продолжение мировоззрения левых, адаптированное для «цивилизованной» политической дискуссии. По сути, Ленин предложил принцип асимметричной терпимости и асимметричной вежливости: терпимость (и нормы дискуссии) применяются исключительно внутри определённого сообщества «правильной линии партии». За пределами этого сообщества полемика превращается в инструмент политического уничтожения, но не физического истребления. Однако спустя десять лет, когда большевики пришли к власти в России, нетерпимость распространилась и на физическую сферу. В основе ленинского инструментального подхода лежит приоритет революционной эффективности над универсальными нормами приличия.

Существуют заметные концептуальные параллели (которые коренятся в более широкой марксистско-ленинской традиции) между подходом Владимира Ленина и эссе Герберта Маркузе «Репрессивная терпимость» (1965). Оба мыслителя отстаивают избирательное применение либеральных и демократических принципов для продвижения революционных целей. Оба оправдывают нетерпимость или жёсткую риторику по отношению к врагам «освобождения рабочих». Эта общая логика отражает приверженность авангардизму, при котором просвещённое меньшинство направляет (или подавляет) массы против «реакционных» сил.

Маркузе прямо утверждал, что подобные действия могут включать подавление свободы слова, которая поддерживает «реакционные» структуры власти, тем самым создавая пространство для «прогрессивных» изменений. Маркузе настаивал на «отзыве терпимости ещё до действия, на стадии коммуникации в слове, печати и изображении. Такое крайнее приостановление права на свободную речь и свободные собрания действительно оправдано лишь в том случае, если всё общество находится в крайней опасности. Я утверждаю, что наше общество находится в такой чрезвычайной ситуации и что она стала нормальным состоянием дел».

Несколько ключевых особенностей ленинско-маркузеанского подхода напрямую привели к возникновению «культуры отмены», преследования евреев и двойных стандартов, применяемых исключительно к Израилю. Во-первых, избирательное применение норм по принципу «свой-чужой». Во-вторых, авангардный элитизм. В-третьих, они дают рациональное обоснование подавлению оппозиции. Эти особенности проистекают из общего марксистского наследия, однако Маркузе — представитель критической теории Франкфуртской школы — адаптировал их к условиям Запада после Второй мировой войны.

В результате Ленин и Маркузе создали конструкцию, в рамках которой современный дискурс о евреях и Израиле — особенно на левом фланге — стал крайне асимметричным, морализаторским и часто эксклюзивным.

Когда после 1948 года (особенно после 1967 года) Советский Союз повернулся против сионизма, эта ленинская модель сформировала весь дискурс. Сионизм был переопределён как враждебная идеология, приравнен к расизму, империализму и колониализму и, следовательно, выведен за рамки допустимой дискуссии. Советские СМИ, академическая среда и пропаганда были мобилизованы не для спора с сионистами, а для дискредитации и полной делегитимации сионизма — «истребительной полемики» в ленинском смысле.

Это определило официальный язык: сионизм изображался как «агрессивная расистская идеология», а не как легитимное националистическое движение евреев. Еврейские голоса, выражавшие инакомыслие внутри Советского Союза, рассматривались не как партнёры по диалогу, а как предатели или агенты империализма. Иными словами, ленинское правило асимметричной полемики предоставило интеллектуальное разрешение на отказ от диалога, на кампании, направленные на уничтожение самой легитимности противоположной точки зрения. Именно поэтому и по сей день левые демонизируют сионистов и гуманизируют антисионистов. Международные левые силы следят за тем, чтобы каждая победа Израиля воспринималась исключительно как поражение.

Израиль всё чаще классифицируется как угнетатель — «государство поселенцев-колонизаторов» и «режим апартеида». Поэтому речь в защиту Израиля рассматривается как вредная, реакционная и нелегитимная — не просто ошибочная, но и опасная. Результат: кампании по деплатформированию, движения бойкота (BDS: Boycott, Divestment, and Sanctions) и риторический климат, в котором сионистские позиции считаются выходящими за рамки приемлемого дискурса. Всё это предстаёт современным эхом призыва Маркузе к «нетерпимости по отношению к движениям справа». Это классическая маркузеанская логика: терпимость обусловлена эмансипаторным потенциалом, а не нейтральной процедурной справедливостью.

Собранные вместе, ленинская полемическая беспощадность и маркузеанская избирательная терпимость создают мощную основу для антиеврейской и антиизраильской риторики. Если первая поставляет агрессивный язык (например, «сионистский геноцид» как неоспоримая истина), то вторая оправдывает замалчивание контрдоводов как «репрессивных». Этот гибрид глубоко повлиял на левые движения начиная с 1970-х годов, что особенно заметно в радикальных левых кругах Европы (где антисионизм перетекает в антисемитизм) и на американских университетских кампусах, где кампании BDS апеллируют к маркузеанской нетерпимости для делегитимации Израиля.

В сегодняшних поляризованных дебатах — после 7 октября 2023 года — эти идеи лежат в основе призывов к «неплатформированию» сионистов, сочетая революционный пыл с культурой концлагеря, часто в ущерб нюансированному диалогу о еврейском самоопределении. Этот ленинско-маркузеанский подход глубоко укоренился в левых эхо-камерах, где ленинское «истребление» инакомыслия встречается с маркузеанской «освободительной» репрессией.

Статья адаптирована и переведена из книги «Левый антисемитизм».

From Lenin to Marcuse to Anti-Zionism

Lenin and Marcuse created a framework in which the modern dialogue about Jews and Israel—particularly on the Left—became highly asymmetrical, moralizing, and often exclusionary.

In early 1907, Vladimir Lenin published accusations that some Menshevik organizations were “selling seats in the Second Duma to the Cadets” (Constitutional Democrats). In other words, he accused the Mensheviks of colluding with a liberal bourgeois party rather than letting workers’ candidates run. The Mensheviks filed a formal complaint, prompting Lenin to face slander charges before a Party Court (Control Commission). The trial took place just before the opening of the Fifth (London) Congress of the Russian Communists (Russian Social-Democratic Workers’ Party, RSDWP), and Lenin delivered a lengthy oral defense.

In his defense speech, Lenin clearly delineated the boundaries of permissible and non-permissible behavior during the communists’ political debates. He maintained that polemics inside a party must remain within certain bounds—personal insults, “poisoned weapons,” and exaggerations are undesirable because they harm party unity.

However, for polemics against a political enemy (or former party members who break away from the party), these limits no longer apply. There are no formal “party rules” constraining communists in such discussions. Lenin says, “Such wording is calculated not to convince, but to break up the ranks of the opponent, not to correct the mistake of the opponent, but to destroy him, to wipe his organization off the face of the earth” (Lenin [1907] 1977, p. 425).

In other words, while debating a communist’s political enemy, rather than a member of our own party, communists do not seek to uncover the truth. Lenin proposed that communists must conduct polemics that are not designed to affect or convince their opponents. That is simply because the ultimate fate of the opposition is utterly indifferent to communists. Instead, the communists strive to destroy the opposition. Truth be told, the communists’ polemics are not aimed at their opponents but at a larger audience. Lenin advocates for “destroying the enemy organization, by rousing among the masses hatred, aversion, and contempt for this organization” (Ibid., p. 428). Thus, communists are expected to provoke disgust in the audience towards their opponents, potentially even before the public fully understands the communists’ arguments.

Finally, Lenin discussed the hypothetical case of the Bund (Jewish non-Zionist socialists of the Russian Empire) seceding from the RSDWP. He states, “Could anyone then seriously raise the question of the impermissibility of pamphlets calculated to instill in the Bundist working masses hatred, aversion and contempt for their leaders, and describing these leaders as bourgeois in disguise, as those who had sold themselves to the Jewish bourgeoisie and were trying to get their men into the Duma with the latter’s assistance, etc.?” (Ibid., p. 429). The conclusion is that Jews (or any other Party subset) must be treated with the utmost respect if they follow the Party line. However, once they are out, all bets are off.

This line of thought is the logical continuation of the Left’s worldview, adapted for “civilized” political debate. In fact, Lenin proposed the principle of asymmetric tolerance and asymmetric civility: tolerance (and debate norms) only applied within a defined “community of the correct line.” Outside of this defined community, polemics become a tool for political annihilation rather than physical destruction. In ten years, however, when the Bolsheviks came to power in Russia, intolerance also entered the physical domain. Basically, Lenin’s instrumental view prioritizes revolutionary efficacy over universal decorum.

There are notable conceptual parallels (rooted in the broader Marxist-Leninist tradition) between Vladimir Lenin’s approach and Herbert Marcuse’s essay, “Repressive Tolerance” (1965). Both thinkers advocate for the selective application of liberal and democratic principles to advance revolutionary goals. Both justify intolerance or harsh rhetoric toward perceived enemies of “liberation.” This shared logic reflects a commitment to vanguardism, where an enlightened minority guides (or suppresses) the masses against “reactionary” forces.

Marcuse was explicit that such actions might involve suppressing speech that sustains “reactionary” power structures, creating space for “progressive” change. Marcuse insisted on the “withdrawal of tolerance before the deed, at the stage of communication in word, print, and picture. Such extreme suspension of the right of free speech and free assembly is indeed justified only if the whole of society is in extreme danger. I maintain that our society is in such an emergency situation, and that it has become the normal state of affairs” (Marcuse 1965, pp. 109-110).

There are several key features of the Lenin-Marcuse approach that led directly to the “cancel culture,” Jewish persecution, and double standards applied uniquely to Israel. First, the selective application of norms for “Us vs. Them.” Second, vanguard elitism. Thirdly, they provide a rationale for suppressing opposition. These features stem from a common Marxist heritage, but Marcuse—a critical theorist from the Frankfurt School—adapts them to the post-World War II West.

As a result, Lenin and Marcuse created a framework in which the modern dialogue about Jews and Israel—particularly on the Left—became highly asymmetrical, moralizing, and often exclusionary.

When the Soviet Union turned against Zionism after 1948 (especially after 1967), this Leninist model shaped the entire discourse. Zionism was redefined as a hostile ideology, equated with racism, imperialism, and colonialism, and therefore outside the bounds of permissible debate. Soviet media, academia, and propaganda were mobilized not to argue with Zionists but to discredit and delegitimize Zionism entirely—an “exterminative polemic” in Lenin’s sense.

That shaped the official language: Zionism was portrayed as an “aggressive racist ideology,” not a legitimate nationalistic movement of Jews. Jewish voices who dissented inside the Soviet Union were treated not as dialogue partners but as traitors or agents of imperialism. In other words, Lenin’s asymmetric rule for polemics provided the intellectual permission structure for non-dialogue, for campaigns aimed at destroying the very legitimacy of the opposing view. That is why, to this day, the Left demonizes Zionists and humanizes anti-Zionists. The International Left makes sure that every Israeli victory is a defeat.

Israel is increasingly classified as an oppressor—a “settler-colonial state,” and an “apartheid regime.” Therefore, speech defending Israel is treated as harmful, reactionary, and illegitimate—not simply wrong but dangerous. The result: deplatforming campaigns, boycott movements (BDS: Boycott, Divestment, and Sanctions), and a rhetorical climate in which Zionist perspectives are considered as outside the boundaries of acceptable discourse. It comes off as a modern echo of Marcuse’s call for “intolerance toward movements from the Right.” It is classic Marcusean logic: tolerance is conditional on emancipatory potential, not on neutral procedural fairness.

Together, Lenin’s polemical ruthlessness and Marcuse’s selective tolerance create a potent framework for anti-Jewish and anti-Israel rhetoric. If the former supplies the aggressive language (e.g., “Zionist genocide” as an unquestionable truth), the latter justifies silencing counterarguments as “repressive.” This hybrid profoundly shaped Leftist movements from the 1970s onward, evident in Europe’s radical Left (where anti-Zionism spills into anti-Semitism) and U.S. campuses, where BDS campaigns invoke Marcusean intolerance to delegitimize Israel.

In today’s polarized debates—post-October 7, 2023—these ideas underpin calls to “no-platform” Zionists, blending revolutionary zeal with cultural gatekeeping, often at the expense of a nuanced dialogue on Jewish self-determination. This Lenin-Marcuse approach entrenches itself into Leftist echo chambers, where Lenin’s “extermination” of dissent meets Marcuse’s “liberating” suppression.

References

Lenin, V. ([1907] 1977). Speech for the Defence (or for the Prosecution of the Menshevik Section of the Central Committee) Delivered At the Party Tribunal. In Collected Works (4th ed., Vol. 12, pp. 421-432). Moscow: Progress Publishers.

Marcuse, H. (1965). Repressive Tolerance. In B. M. Robert Paul Wolff, A Critique of Pure Tolerance. Boston: Beacon Press.

[Originally published in American Thinker]